Путь в творчество никогда не бывает простым. Как ребенок, который отпускает руку взрослого и делает робкий, но решительный шаг вперед, так и художник начинает с этого трепетного момента — чистый холст, тишина и поиск вдохновения. А что, если этот первый шаг — не просто начало, а уже диалог с миром? Диалог, в котором даже «четырехглазая девушка» — не странность, а символ способности заглянуть за границы обыденного. Мы поговорили с одним из самых известных деятелей искусства нашей страны Никасом Сафроновым — о его становлении как художника, последней встрече с Папой Римским и не только.
— Никас, расскажите, пожалуйста, о своем пути в профессию. В какой момент Вы решили связать свою жизнь с искусством?
— Я никогда не планировал становиться художником — в детстве у меня были совсем другие мечты. Сначала я хотел быть поваром, потому что в нашем бараке по праздникам собирались всей семьей, ставили на стол огурцы, помидоры, что-то еще — еда была простая, но вкусная, только подача некрасивая. Мне казалось, я смогу это исправить. Потом увлекся садоводством — рядом был колхозный сад, и я всерьез думал, что стану, как Мичурин, выращивать огромные яблоки и раздавать их людям (улыбается). А потом прочитал книгу про пиратов, и моим кумиром стал капитан Блад.
В 15 лет я уехал в Одессу, поступил в мореходку, но быстро понял, что ловить рыбу — не мое. Перебрался в Ростов, где тетя оставила мне квартиру на три года. Там я поступил в художественное училище, пережил бурный роман с драматичным финалом (вплоть до попытки суицида), потом ушел в армию. Там мне влетело за отказ рисовать дембельские альбомы — даже объявил голодовку, но передумал, когда осознал, что с «волчьим билетом» за границу не выедешь.
После армии не вернулся в училище, а уехал в Литву, работал в театре, на льнокомбинате, рисовал афиши для кинотеатра. Поступил в Вильнюсский институт на дизайнера, но однажды мне приснился сон: я стою перед своими картинами, а рядом — старик, который критикует мою работу. Мы спорим, я оборачиваюсь — и понимаю, что это Леонардо да Винчи. Он улетает, кидает мне шар, я ловлю его и просыпаюсь с четкой мыслью: «Я — художник». С тех пор многие образы приходят ко мне во сне.
— Вспомните свою первую картину. Какие чувства Вы испытывали, когда создавали ее?
— В детстве я пытался рисовать иконы — мама водила меня в церковь, показывала лики святых. Но однажды я увидел в пачке макулатуры журнал «Советский экран» с Софи Лорен на обложке. Мне показалось, что это сама Богоматерь — я вырвал страницу, принес домой и даже молился на нее. Мама объяснила, что это актриса, но я не верил: ее красота казалась мне неземной. Позже я пытался перерисовывать ее лицо — это были мои первые осознанные попытки портрета.
А первой серьезной работой стал портрет отца. Мне было 12 лет, я писал его в форме — строгого, но с добрыми глазами. Руки дрожали: смогу ли передать его суть? Когда закончил, долго смотрел на холст и не верил, что это сделал я. Это было похоже на чудо — будто кто-то водил моей кистью.
Позже, уже студентом, я столкнулся с забавным случаем. Одна девушка попросила написать ее портрет, а ее отец — человек строгих правил — привел меня домой и показал целую галерею ее изображений, сделанных именитыми художниками. «Похоже?», — спросил он. «Нет», — честно ответил я. «Вот видите, даже академики не справились. Что уж говорить о студенте?» А вечером я вдруг понял, в чем дело: все рисовали ее черты по отдельности, но не улавливали главного — ее глаза «прыгали». Тогда я изобразил ее… с четырьмя глазами. И — о, чудо! — портрет стал узнаваемым.
— Вы, пожалуй, самый известный художник нашей страны. В какой момент Вы поняли, что личный бренд начал работать на Вас?
— Я не сразу осознал, что мое имя стало чем-то большим, чем просто подпись на картинах. Сначала были выставки, потом — первые интервью. Один из переломных моментов — когда меня пригласил в программу «Взгляд» сам Влад Листьев. После этого люди на улице стали узнавать меня, просить автографы.
Я понял, что бренд художника — это не только его работы, но и его позиция, характер, даже внешний вид. Сальвадор Дали говорил: «Чтобы быть незаменимым, нужно быть другим». Я никогда не гнался за узнаваемостью, но всегда старался оставаться собой, даже если это казалось странным. Сегодня мои картины покупают коллекционеры, а имя ассоциируется с определенным стилем. Но главное — я остаюсь свободным в творчестве. Как в той истории с четырехглазой девушкой: иногда нужно нарушить правила, чтобы добиться правды (улыбается).
— Мир потрясен новостью о смерти Папы Римского. Мы знаем, что он провел с Вами личную аудиенцию за несколько недель до ухода из жизни. О чем вы говорили?
— Да, за несколько недель до скоропостижного ухода из жизни Папы Римского мне удалось встретиться с ним — понтифик провел для меня личную аудиенцию. Несмотря на ухудшающееся самочувствие, он не отменил встречу, но перенес место проведения аудиенции из Апостольского дворца в Дом Святой Марфы. При жизни понтифик высоко ценил значение культуры и искусства как моста между странами и народами. И, похоже, стал одним из первых политических и религиозных деятелей, кто сделал первый шаг на пути возвращения миру русского искусства.
Папа Римский очень тепло принял меня. Вместо запланированных 20-ти минут встреча продлилась больше 40-ка. Мы много говорили о российской культуре, понтифик поделился, кого из русских писателей он любит. В свою очередь, я попытался с не меньшей теплотой ответить на его доброжелательность — привез ему в подарок мои работы. Одна из них — с изображением первого места служения папы — была на станции МКС и выходила в открытый космос. Понтифик был тронут моим чутким вниманием.
— Это правда, что он благословил Вас на проведение выставок в Европе, в том числе Ватикане?
— Да, он действительно благословил меня на открытие экспозиции в Летнем дворце Ватикана в 2025-ом году. Сразу после этого у меня состоялся важный разговор с директором Музеев Ватикана Барбарой Яттой. Казалось бы: еще до громких переговоров между Россией и США, которые прошли в Саудовской Аравии, Папа Римский протянул руку дружбы русскому искусству. Как гуманный политик и мудрый лидер, понимая, что с помощью культуры можно наладить любые отношения. Встреча и ее итоги получили положительный отклик в СМИ Италии и России. А я очень проникся симпатией к главе Римско-Католической церкви.
Хочу сказать, что понтифик покорил меня своим открытым сердцем, широкими взглядами на мир и мудростью. И сейчас я, конечно, глубоко переживаю его кончину. Когда я услышал, что папе стало плохо, молился за его здоровье каждый день. Для меня лично и для всего мира его уход — большая потеря. Я соболезную каждому. Он очень любил и уважал русскую культуру и хотел, чтобы европейцы лучше ее узнали. Я воспринимаю его благословение на проведение выставок в Европе как напутствие и одно из последних его волеизъявлений.
— Состоится ли эта выставка?
— Экспозиция в Ватикане предварительно была запланирована на июнь — часть выставочных работ я успел согласовать с папой во время личной аудиенции. Сразу после выставки в Ватикане я планировал открыть экспозицию в Женеве, посвященную музе моей жизни и доброму другу — актрисе Софи Лорен. На самом деле меня многое связывает с Италией — отсюда такой выбор страны для начала выставочной деятельности в Европе. И сейчас, отвечая на вопрос, состоится ли моя выставка в Ватикане, или же после ухода Папы Римского Франциска придется отменить запланированные культурные события, я могу ответить только одно — время покажет.
